Охота в рассказах

Триста килограммов счастья

Должен сразу оговориться, трофейный охотник я не самый крутой. Нет у меня пока никого из «большой африканской пятерки» (слон, носорог, лев, буффало, леопард). Да и трофеев выдающихся, тех, которые дают право войти в книгу рекордов, у меня пока тоже маловато. Но все равно, есть за моими плечами две охоты в Африке, есть десяток добытых антилоп разных видов, и некоторые весьма неплохие, и есть впечатления. И они позволяют мне совершенно однозначно утверждать: трофейная охота «там» — это не просто невероятно интересно. Это совсем другое занятие, отличное от того, к которому мы привыкли в наших краях. В России охота на лося и кабана все еще остается примитивным добыванием мяса. Охота в Африке — это настоящее приключение в поисках редкого трофейного экземпляра.

В поисках «золота»

В Африке, как и во всем мире, трофейной называют охоту за конкретным видом животного. А ценность трофея определяется прежде всего размером — рогов, шкуры, черепа. Конечно, хозяин — барин, и можно, не мучаясь долгими поисками, отстрелять совсем никудышный с трофейной точки зрения экземпляр. Но это исключение. Трофейная охота, к примеру в Намибии, строжайшим образом регламентирована. Стрелять можно только то животное, которое разрешает добыть профессиональный проводник, с участием которого лишь и возможна охота. А это значит, как правило, минус самки, минус молодняк и вообще особи, размер рогов которых меньше определенного местными правилами. За отстрел подопечным охотником запрещенного животного проводнику и вовсе грозит лишение лицензии.

Поначалу ограничения сильно раздражают: вот вышли наконец после часового подхода к группе антилоп на расстояние выстрела, руки чешутся немедленно стрельнуть — именно стрельнуть, на выстрелить уже не остается ни времени, ни терпения. А проводник начинает медленно и тщательно выглядывать антилоп сначала в бинокль, потом в подзорную трубу, бормоча себе под нос то «шит», то «шайзе», из чего ты заключаешь, что стрельнуть и на этот раз, скорее всего, не удастся. А то еще хуже. Во время моей первой охоты в Намибии как-то уже почти в сумерках мы вышли (или, скорее, это он на нас из кустов вышел) на огромного по местным понятиям вартога — кабана по-нашему. И стоит-то эта скотина всего метрах в семидесяти, боком, и ветер от него к нам, то есть он нас вроде бы заметил, но не чует. Но Ойген, хозяин фермы и одновременно наш проводник, матерясь шепотом на смеси немецкого с английским, никак не может в сумерках определить размер клыков вартога. Кабану, естественно, все это надоедает, спустя пару минут он разворачивается и спокойно скрывается в зарослях. И тут в самое последнее мгновение Ойгену наконец удается разглядеть клыки, которые — «О шайзе!» — оказываются суперрекордного размера…

Впрочем, со всем этим, по трезвом размышлении, начинаешь быстро примиряться. Я, отправляясь первый раз в Африку, долго бубнил, что трофеи меня не интересуют, но уже на третий день охоты полностью от этой глупости открестился. Ведь как-то глупо лететь на другой край земли, платить очень и очень немалые деньги, чтобы «просто пострелять» по совершенно не трофейным животным, стоимость которых, кстати, такая же, как и у трофеев «на ’золото’».

Итак, мы охотимся за трофейным животным. А его надо вначале обнаружить, а потом подойти на выстрел. Представления о том, что по африканскому бушу бродят непуганные стада, сильно преувеличены. Бродить-то они бродят, но далеко не везде, а размеры фермы, на территории которой проходила моя вторая африканская охота огромны — 45 тысяч га. И хотя те же ориксы (крупные антилопы с длинными прямыми рогами) на ферме встречались постоянно, за семь дней охоты мне так и не попалось ни одного мало-мальски приличного экземпляра, который бы стоило отстрелять. И насчет непуганности — тоже преувеличение. Например, спрингбоки (среднего размера антилопы, напоминающие наших сайгаков) стараются держаться на открытых местах; и чтобы подойти к хорошему трофейному экземпляру надо работать и работать. Мой сын Митька за таким ходил практически весь день и взял уже почти в сумерках. Мне, правда, повезло, я отстрелял точно такого же всего за полтора часа.

А вот большой африканский куду, или иланд, тот вообще предпочитает горы. Охота в горах исключительно ходовая и требует элементарной физической выносливости. Сначала карабкаешься на самую высокую гору, чтобы с нее попытаться обнаружить этого куду в бинокль на соседней горе, где-нибудь километрах в полутора. Если подфартило и трофейный экземпляр сразу найден, начинается подход, обязательно против ветра, по скалам — вверх-вниз, вниз-вверх, а ботиночки-то скользят, а внизу-то метров десять… В последний раз я изо всех сил старался не отставать от проводника, который был моложе меня лет на пятнадцать и физически раза в два здоровее. И вот, повторив его прыжок через метровую расщелину, обнаружил, что единственный путь обратно лежит через ту же самую расщелину, только прыгать теперь придется на почти отвесную скалу, цепляясь за еле видимые уступы. Те двадцать минут, что мы провели на этом камне, я уже не столько выглядывал иланда, сколько с ужасом пытался представить обратный прыжок и лихорадочно определял, за какие уступы придется хвататься…

Но именно такая охота и остается по-настоящему в памяти. Выслеживание стоящего трофея, долгий подход, мучительное ожидание и наконец хороший выстрел «по месту», не оставляющий подранков, — вот это и есть настоящая охота!

Русские, Буш и «большая пятерка»

Нет, можно, конечно, и в Африке стрелять с вышки у водопоя или с машины, когда животные чаще подпускают на выстрел. Но если ты не дряхлый старикан или не представитель славной американской нации, последние двадцать лет не вылезающий из своего лимузина и уже разучившийся ходить, — ты, безусловно, предпочтешь нормальную ходовую охоту со всеми ее прелестями.

За всех, впрочем, ручаться не буду. Тот же Ойген, вспоминая многочисленных своих клиентов, особо выделял двух хорватов, прибывших на сафари с «дэвушками». За неделю они выпили все вино, что было на ферме, около 70 бутылок, а когда по утрам, в шесть тридцать, их пытались поднять на охоту, за дверью слышалось жалобное: «Нот тудей, мэй би томороу…»

И все же подобное, берусь утверждать, скорее исключение. Большинство приезжает в Африку именно на спортивную трофейную охоту, на которой у тебя столько же шансов взять потенциальный трофей, сколько у него оставить тебя с носом. Охоту, требующую приличной физической кондиции и умения сносно стрелять. Ведь на выстрел отводится порой несколько секунд, а стрелять приходится за сто-двести метров, часто сразу после активной ходьбы по бушу или по горам, когда сердце колотится и никак не можешь остановить продолжающее ходить ходуном перекрестье прицела.

Как ни странно, самые «спортивные» охотники, по словам местных аутфитеров, встречаются как раз среди американцев. Они готовы часами преследовать именно тех животных, ради которых приехали, не довольствуются случайно попавшимися и почти всегда стремятся, чтобы трофей был «на ’золото’». Правда, при этом они так же охотно стреляют и самок орикса с длинными красивыми рогами, или жирафа, если тот к своему несчастью вымахал больше сородичей, а в оружейной комнате американца нет жирафьей шкуры выдающихся размеров.

Другая многочисленная группа — любители сафари из Германии. Эти, хотя и страстные охотники, по отзыву одного намибийского аутфитера, самая тяжелая публика: «Он копил деньги на эту охоту, заплатил и требует, чтобы все было сполна и по высшему разряду. При этом в местной охоте ни хрена не понимает, привык у себя в Европе охотиться с вышки и считает, что и в Африке он король». Наверное, не ко всем немецким любителям сафари эти слова можно отнести, но наш аутфитер (сам, кстати, этнический немец и на немке женатый) заявил, что с немцами больше работать не будет.

Ну и наконец, «наши в Африке». Появились они тут сравнительно недавно, но след успели оставить весьма заметный. Рассказывают, что один российский охотник ухитрился отстрелять всю «пятерку» за три дня. А злые языки добавляют, что если б денег дал побольше, то и за день мог уложиться. Не знаю, может, было дело, а может, конкуренты слухи распускают. Про своих коллег из московского охотничьего клуба «Сафари», в котором я имею честь состоять, могу сказать вполне серьезно: за каждым добытым ими трофеем — дни, а то и месяцы спортивной охоты, нередко на пределе моральных и физических сил. Когда жить приходится под шатром в сельве, кишащей змеями и прочими местными гадами. Когда нужно «добирать» после не очень удачного выстрела раненого леопарда. Когда пятнадцать километров под африканским солнцем при температуре 45 градусов в тени преследуешь «проблемного слона», из тех, что нападают на людей и потому подлежат отстрелу.

Среди членов клуба «Сафари» уже восемь человек отстреляли «большую африканскую пятерку» полностью. И на всех фермах, где побывали мои одноклубники, я слышал от хозяев только одно: «Это настоящие охотники и просто приятные люди».

Через тернии

Что касается нас с Митькой, то охотничью репутацию в Намибии мы зарабатывали буквально своими руками.

В тот раз мы охотились на куду в горах по схеме «два к одному» — один проводник на двух охотников. Настал Митькин черед стрелять. Находим приличного куду, долго идем за ним и неожиданно встречаем его в зарослях, метрах в семидесяти впереди, уже уходящего в сторону. Быстрый и не очень удачный выстрел, крови немного, идем час по следу — и наконец на соседней горе в километре видим аж трех быков. Который из них наш подранок, непонятно. Еще час уходит на наблюдение, и только потом Ойген уверенно показывает на крайнего — тот время от времени наклоняет голову и слизывает кровь с раны. Километр до него приходится буквально подползать. Наконец метров с двухсот (дальше открытое место), из не очень удобной позиции, выстрел… По звуку — чистое попадание, но куду бросается вверх, и когда уже кажется, что он вот-вот скроется за гребнем, Митька, успев передернуть затвор, стреляет еще раз… Есть! Куду рухнул на вершине метрах в двухстах пятидесяти от нас. Все, конец охоте, которая продолжалась в общей сложности пять часов.

Осталось совсем немного — стащить быка вниз, куда можно подогнать машину. А веса в нем без малого килограммов триста. А на горе — сплошные валуны и кусты с колючками сантиметров по десять. А до машины — километров пять. Я Ойгену говорю, давай, мол, машину подгоним, возьмем топор, проложим какую-никакую дорогу и тогда будем тащить. Но педантичный немец отвечает, что сначала надо сделать тяжелую работу, а потом все остальное.

Ладно, потащили. Метров пятьдесят кое-как одолели, и тут я со всего маху врезаюсь спиной в куст с колючками. Ойген назидательно говорит: «Владимир, надо смотреть, куда идешь». Клянусь, я ничего не ответил, только посмотрел ему в глаза. Но видно, взгляд был уж очень выразительным. Махнув рукой, Ойген обреченно побрел за машиной.

Сели мы с Митькой, перекурили. И вдруг он говорит: «Знаешь, пап, я, конечно, счастлив, но если бы мы этого куду сами вниз стащили, был бы самым счастливым человеком на Земле». Я хмыкнул, затоптал старательно в песке окурок (вокруг сушь, от одной искры все полыхнет), прошелся вниз, посмотрел. «А что, сынок, разве мы не русские мужики?»

Короче, поломали мы кое-как кусты, откатили валуны и на «раз-два-взяли» поволокли. Руки после дрожали с час, спина ныла день. Зато надо было видеть лицо Ойгена, когда он появился с полной машиной «блэк пипл» и веревками, увидел куду внизу и нас, спокойно покуривающих рядом. «Вы?!! Сделали это?!!» Я не отказал себе в удовольствии непринужденно ответить: «Легко!»

Белый хорь и черный калиныч

Сказать, что от проводника на трофейной охоте зависит очень многое, — не сказать ничего. Во-первых, он должен быстро и точно определить трофейную ценность замеченного животного. Охотник сам решит, стрелять или нет, но, если проводник говорит: «Отличный бык, почти наверняка на ’золото’», будьте уверены, так оно и есть. Если отстрелянное после таких слов животное окажется нетрофейным, охотник может отказаться платить, так что ошибка со стороны проводника практически исключена.

Во-вторых, проводник несет полную ответственность за клиента и его самочувствие. А это тоже непросто. Ладно, если речь об охоте на антилоп: тут смотри, чтобы клиент, страдающий одышкой, не увлекался ходьбой, вовремя посади его на вышку да принеси из машины водички. А если охота на льва или леопарда, который расстояние в сорок метров до охотника преодолевает за несколько секунд? Да и охотники, надо сказать, попадаются самые разные. Питер Сорада рассказывал мне про немца, который приезжал на его ферму пять лет подряд, а своего леопарда отстрелил только в последний раз. Охотнику к тому времени стукнуло 85 годков, то был настоящий фанат. А есть «чайники», полагающие, что главное в охоте на льва — выложить определенную сумму и все, можно шкуру на стену вешать. Но каков бы ни был охотник, проводник отвечает за его жизнь и безопасность на охоте. Это одно из главных требований в его профессии. И будьте уверены — выполнять его он будет в любых экстремальных условиях.

Во время последней охоты моими проводниками были поочередно сын хозяина фермы немец Герд и живущий на этой ферме уже тридцать лет негр Титус. Оба профессионалы высочайшего класса, но абсолютно разные. Герд по характеру и манерам траппер, покоритель дикой природы. После моего заявления, что, мол, хочу только ходовую охоту, он слегка проверяет клиента «на вшивость», устраивает мне двухчасовую пробежку по горам. Увидев, что не отстаю и не намерен просить пощады, добреет. Для него главное в охоте — стратегия. Он тщательно выстраивает план будущей охоты и добивается его четкого выполнения. О таких мелочах, как умение определить трофейную ценность животного, правильно подвести к нему клиента, разобраться в следах, я уж не говорю. Кроме официального статуса «профешенл хантер» у него есть своя фабрика, от которой он с удовольствием отрывается ради семейного бизнеса. Карабин Герда носит за ним молодой негр с фермы.

Титус — полная противоположность Герду. Он ничего не выстраивает, не пытается, разобравшись в следах, представить дальнейший маршрут животного. Просто идет впереди по бушу в совсем не охотничьей одежде, смотрит и слушает. И безошибочно выводит на гну, которого я хотел стрелять. А когда вдалеке за плотными кустами мелькает силуэт какого-то животного, не задумываясь определяет — иланд, и в дальнейшем следы подтверждают это.

Как ему удается оценить размер рогов антилопы с точностью до нескольких сантиметров на расстоянии в километр? Как он с первого взгляда безошибочно отличает самцов орикса от самок, хотя для меня их рога абсолютно одинаковы? Почему замеченные мной в бинокль странные пятна как правило оказываются камнями или сухими деревьями, а он, сидя за рулем джипа и вроде бы не отрывая глаз от дороги, вдруг показывает рукой налево, говорит «орикс» и оказывается прав? Не знаю. Но это так. На второй день охоты я перестал удивляться тому, что Титус слышит и видит то, чего я не замечаю: просто у него по-другому устроены глаза и уши, он — часть всей этой природы, в которой вырос и живет. Иначе не объяснить, как в чуть более сероватой песчинке он ухитряется углядеть засохший кровяной след трехчасовой давности, по которому отказываются идти даже хорошо тренированные рабочие собаки.

Все это происходило у меня на глазах. Мы искали подранка орикса. Стрелял я с упора, не торопясь. Орикс сразу лег, потом вскочил, пробежал несколько десятков метров и снова лег. Но пока мы шли к нему, огибая кусты, он буквально растворился. И никакой крови. Лишь через два часа где-то далеко в стороне, мы наконец обнаружили на травинке немного засохшей крови. И снова ничего. И собаки не идут по следу. Спустя еще два часа Ойген привез с фермы двух своих работников-негров, подвел их к травинке с кровью, которую я караулил, чтобы не потерять. Короткое совещание на африканос, негры разошлись в стороны. Через три минуты один из них подозвал к себе: «Блад». Где он ее увидел? Такая же песчинка, разве что чуть темнее. Через десять метров еще одна такая же. Спустя двадцать минут мы подошли к лежащему под кустом тяжело раненному ориксу. И я от волнения позорно промазал с двадцати метров первым выстрелом…

Иланд, который не захотел увидеть Москву

Так получилось, что за первые четыре дня охоты я отстрелял всех животных, каких хотел, кроме иланда. А иланда даже ни разу не видел. И твердо заявил: все, теперь только иланд. Тем более что в десятке рекордных экземпляров почти половина отстреляна на ферме Питера.

Надо сказать, что иланд, крупная антилопа с рогами, сначала скрученными штопором, а потом прямыми, — трофей, безусловно, завидный. Ради него оставшиеся три с половиной дня я карабкался по горам, прыгал со скалы на скалу, часами караулил животное в любимых местах обитания, выполняя стратегический план охоты, разработанный Гердом. А иланда все не было. Герд психовал, оправдывался: «Дас ист иланд», менял стратегию и тактику. Не помогало. Мы отказывались от обеда, неспортивно караулили иланда на вышке, возвращались на ферму в полной темноте — все напрасно.

В последнее утро у одного из водопоев мы наконец нашли свежие ночные следы двух крупных быков. Шли по ним три с половиной часа, теряя след и снова обнаруживая его в стороне. И вот уже свежий помет: иланды должны стоять где-то совсем рядом и надо взвешивать каждый шаг. Но нет, следы пошли дальше.

Ну, короче, вышли мы все-таки на них. И я даже видел несколько секунд рога одного. И лежал на камне, пытаясь успокоиться и унять дыхание, чтобы выстрелить в тот момент, когда один из них покажется из-за скалы. Но потянул ветерок от нас к иландам, они стронулись, не показавшись, и последнее, что мы слышали — стук копыт по камням где-то далеко внизу.

Так что не будет у меня (надеюсь пока) трофейного иланда. Только знаете, что я скажу, если спросит кто об этой охоте? «Хорошая была охота. Нормальная».

Редакция выражает благодарность за организацию поездки в Намибию компании «Африканские охоты +»

Владимир Романов

материал напечатан в журнале «Эксперт», «Вещь», №7-8 (51) 2004